Багровый закат догорал за окном, окрашивая стены уютной гостиной в тревожные тона.
На полу, у наряженной елки, лежала картонная папка с веселым принтом – самолетики, пальмы и надпись “Рождество в Альпах!” – это был и подарок, и, одновременно, – разорвавшаяся бомба.
Марина сидела на диване, сжимая в руках подушку, словно это был спасательный круг.
Ее муж, Артем, стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на угасающий день. Воздух был наполнен невысказанным.
– Ну что ты так, Марин? – наконец, обернулся Артем.
Его лицо, обычно открытое и доброе, сейчас было искажено внутренней борьбой.
– Мама же хотела как лучше. Подарила ведь…
– Подарила? – тихо, но четко произнесла Марина. – Она подарила тебе путевку, а мне – унизительный список моих недостатков.
Она закрыла глаза, снова до сих пор слышала тот самый разговор, состоявшийся час назад.
Свекровь, Галина Петровна, женщина с безупречным маникюром и ледяным взглядом, вручила им папку с театральной улыбкой.
– Вот, дети мои, ваш новогодний подарок! Две недели в Швейцарии! – потом ее взгляд упал на Марину, и улыбка потухла. – Но, Артем, я хочу, чтобы ты поехал не один. Позови своего друга Сергея, например, или коллегу. Марине, я думаю, будет некомфортно в таком обществе. Она же… из простой семьи. Деревня, понимаешь? И фигура у нее не модельная, одеть ее должным образом – целое состояние. Будет только комплексовать и тебя смущать.
Марина онемела. Она почувствовала, как кровь отлила от лица, а сердце начало колотиться с такой силой, что, казалось, его слышно. Артем попытался было возразить.
– Мама, что ты такое говоришь!” – его голос зазвучал слабо, без убежденности.
Теперь они были одни. И эта папка с путевками лежала между ними, как пропасть.
– Она не хотела тебя обидеть, – попытался снова защитить свою мать Артем. – Она просто… беспокоится…
– Беспокоится? – Марина встала, выпустив из рук подушку. – Она назвала меня деревенщиной, толстой и бедно одетой. И ты считаешь, что это – беспокойство? Ты слышал, Артем, что она сказала? Слышал?
– Слышал, – сдавленно выдохнул он. – Но это же правда, ты сама знаешь, откуда ты родом. И насчет вещей… Ну, ты не особо следишь за модой…
В ее глазах появилось сильное разочарование и боль, что он невольно отвел взгляд.
Для нее деревня была не клеймом, а местом, где пахло сеном и свежим молоком, где отец учил ее седлать лошадь, а бабушка пекла невероятно вкусные пироги. А вот для него и его матери – синонимом ущербности.
– Я не слежу за брендами, которые она считает единственно возможными, – поправила его жена. – Я ношу то, в чем мне удобно и что нравится тебе. Или тоже нет? Ты все это время думал, что я толстая и плохо одета?
– Не выдумывай, – поморщился Артем. – Конечно, нет. Ты у меня самая красивая. Просто… мама права насчет одного. В таких поездках важен статус, окружение. Там все смотрят, оценивают.
– И что важнее, Артем? Мнение каких-то незнакомцев в Альпах или твоей жены? Твои обещания, данные у алтаря?
Мужчина задумчиво почесал затылок и, подойдя к папке, поднял ее с пола.
– Это две недели в раю, Марина! – в его голосе прорвалось давно скрываемое раздражение. – Горные лыжи, спа, шампанское! Мы можем просто принять подарок, я поеду с Серегой, ты отдохнешь тут, почитаешь, с подругами встретишься… И все будут счастливы!
Он не понимал, что предлагает ей сделку с дьяволом. Принять оскорбление как данность, отступить, позволить его матери и дальше определять границы их брака.
Марина медленно подошла к нему и посмотрела не на него, а на злополучную папку в его руках – символ ее унижения.
– Нет, Артем, – сказала она так тихо, что он наклонился, чтобы расслышать. – Не все. Если ты примешь этот подарок на таких условиях, счастливых не будет. Потому что я не смогу жить с человеком, который позволяет унижать свою жену и ставит лыжи и шампанское выше ее достоинства.
– Не драматизируй. Это всего лишь поездка, – он возмущенно фыркнул.
– Нет, – покачала головой Марина, и в ее глазах он увидел холодную решимость. – Это не поездка, а твой выбор между мной и одобрением твоей матери.
Она сделала паузу, собираясь с силами, чтобы произнести слова, которые уже сформировались у нее в голове.
– Если ты поедешь в Швейцарию, то обратного пути не будет. Я не буду ждать тебя с чемоданами, полными снисходительных сувениров. Я подам на развод!
– Ты что, с ума сошла? Из-за путевки? Развод? – глаза Артема расширились от неверия.
– Не из-за путевки, Артем! – вскрикнула Марина, и наконец, слезы, которые она сдерживала все это время, выступили на глаза. – А из-за предательства! Твоя мать публично оскорбила меня, а ты не встал на мою защиту. Ты сейчас стоишь здесь и убеждаешь меня не драматизировать. Ты готов поехать и прекрасно провести время, зная, что твоя жена сидит дома и плачет, пережевывая ее слова о толстоте и деревенском происхождении? Если для тебя это нормально, то у нас нет брака!
Артем отшатнулся, словно ее слова были физическим ударом. Он видел, как она плакала раньше – из-за пустяков, из-за просмотра грустного фильма, но эти слезы были другими.
– Марина… я… – мужчина попытался найти подходящие слова, но они рассыпались в прах.
– Я не шантажирую тебя, – прошептала она, вытерев ладонью щеки. – Я просто говорю тебе правду. Ты должен выбрать прямо сейчас: или ты звонишь своей матери и говоришь, что мы едем вместе, как муж и жена, либо ты едешь с кем-то другим, но тогда знай, что семьи у тебя больше нет!
Марина повернулась и вышла из гостиной, оставив его одного. Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком.
Артем остался стоять посреди комнаты. Яркие огни гирлянд весело подмигивали ему с елки, отражаясь в глянцевой поверхности папки.
Он посмотрел на нее. “Рождество в Альпах” – мечта… Но почему же тогда она вызывала у него теперь чувство отвращения?
Он вспомнил их свадьбу. Марина в простом, недорогом платье, которое сама шила.
Она сияла и была самой красивой. Артем вспомнил, как она готовила ему картошку по-деревенски, по рецепту своей бабушки, и он уплетал ее за обе щеки, говоря, что ничего вкуснее в жизни не ел.
Вспомнил, как она смеялась, запрокинув голову, – громко, заразительно, не так, как смеются приличные женщины из круга его матери.
И тогда Артем все понял. Он, не раздумывая, с каким-то ожесточенным, порывом разорвал ее пополам.
Картон захрустел, и клочки рассыпались по всему полу. Он не почувствовал сожаления, а лишь стыд за свои слабости и слепоту. Затем мужчина достал телефон и набрал номер.
– Мама, – сказал он твердо, услышав на том конце трубки гладкий, уверенный голос. – Спасибо за подарок. Я его уничтожил. Сможешь ли ты вернуть за него деньги?
– Ты что, совсем спятил? Как это уничтожил? Из-за каких-то ее истерик? – в трубке раздались визги.
– Это не истерики, мама, а ее чувства и мои. Моя жена – не “кто-то”. Она – мой близкий человек, и ты больше никогда, слышишь, никогда не позволишь себе говорить о ней в таком тоне. Ни при мне, ни за моей спиной!
– Артем! Да как ты смеешь так со мной разговаривать?! Я твоя мать!
– А Марина – моя жена. И если ты хочешь остаться в нашей жизни, тебе придется принять это и уважать ее, ее деревню, ее фигуру и ее выбор в одежде. Потому что я ее люблю. А твой подарок был не подарком, а оскорблением. Мы с Мариной встретим Рождество дома!
Артем положил трубку, не дожидаясь ответа матери. Руки его задрожали, но на душе было странно спокойно.
Он поднял разорванные куски путевки, выбросил их в мусорное ведро и направился в спальню.
Марина сидела на кровати, обняв колени. Она посмотрела на него заплаканными, испуганными глазами.
– Я позвонил матери, – тихо сказал он. – Все кончено. Мы никуда не едем. Вернее, едем, но если только вместе.
Он присел рядом с ней, обнял за плечи и прижал к себе. Она сначала замерла, а потом обхватила его руками и разрыдалась – уже не от обиды, а от облегчения.
– Прости меня, – прошептал мужчина. – Прости, что позволил этому случиться. Ты самая красивая, умная и лучшая женщина на свете. И твоя деревня – это часть тебя, которую я тоже люблю.
За окном окончательно стемнело, и только огни елки и уличные фонари освещали комнату.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на разноцветные огоньки. Никаких Альп, никакого шампанского…
И впервые за этот вечер в комнате снова стало по-настоящему уютно. Разорванные путевки лежали в мусорном ведре, а их брак, пройдя через это тяжелейшее испытание, стал только крепче.