«Моя жена — деревянная башка, и я уже нашёл покупателя на её квартиру», — хихикал мой муж в трубку.
«Нет, Серёга, серьёзно, что она будет делать? Моя жена деревянная. Ей всё равно. Не переживай, я уже нашёл покупателя на её квартиру».
Я застыла в прихожей с пакетами в обеих руках. Ключи всё ещё болтались в замке. Я даже не успела закрыть за собой дверь. В пакетах были картошка, лук, куриные голени, гречка по скидке и три йогурта для Костика — только натуральные, без сахара. В голове я уже прикидывала, успею ли разморозить мясо, или опять придётся кидать его на сковородку замороженным, чтобы получилось на пару, а не жареное.
Вадик стоял спиной к входу, прижимал телефон к уху плечом и размешивал что-то в кружке — свой растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду потом он никогда не мыл.
«Да, она ничего не узнает», — продолжил он и хлебнул из кружки. — «Я ей скажу, что это бумаги для перерегистрации, она всё подпишет. Она мне доверяет. Деревянная. Без эмоций, без характера. Бесплатная домработница».
Он рассмеялся. Я узнала этот смех — так же он смеялся с друзьями в гараже, пока я мыла за ними посуду после их посиделок. Так же он смеялся, когда Костик в детстве падал с велосипеда, а я бежала с антисептиком, а Вадик говорил: «Чего ты клушаешь? Пусть сам поднимается.»
В ушах у меня загудело, как перед скачком давления. Пальцы вцепились в ручки пакетов, пластик врезался в ладони до белых полос. Я медленно поставила продукты на пол. Достала телефон. Включила диктофон.
Из кухни донеслось бормотание — Вадик уже обсуждал с Серёгой рыболовные крючки и завтрашнюю поездку на озеро. Он всегда был таким: сначала яд, потом чепуха. Как будто ничего не произошло. Как будто я действительно деревянная.
Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и стояла так, пока он не попрощался с Серёгой и не пообещал «отметить сделку на следующей неделе».
Потом Вадик положил трубку, откашлялся и поплёлся в тапочках к холодильнику. Я остановила запись, спрятала телефон в карман, взяла пакеты и молча просочилась мимо кухни в комнату. Захлопнула дверь. Прислонилась спиной к косяку.
Холодный огонь под рёбрами — хотелось или заорать, или завыть по-собачьи. Двадцать четыре года брака. Костик, школа, университет, его кредиты, которые я погасила отпускными. Его мама, которую я трижды в неделю возила в больницу до самой смерти. Его носки, котлеты, бесконечное: «Люба, где моя синяя рубашка?» А теперь — я деревянная. И уже есть покупатель.
Я села на кровать и посмотрела на свои руки. Пыль от гречки въелась в кожу. Посмотрела на обручальное кольцо — тонкое, стёртое. Он мне его подарил ещё когда мы жили в общаге и ели макароны с кетчупом. Хотелось сорвать его и выбросить в окно. Но не стала. Глубоко вдохнула, как учила мама: «Любаша, если тебя обидят, сначала досчитай до десяти, потом решай, что делать.»
Я досчитала до двадцати. Потом встала, умылась ледяной водой, достала из ящика старую тетрадь. Нашла номер центра госуслуг — я записала его, когда оформляла маме инвалидность.
Долго играла музыка на линии. Женский голос объяснила, что ограничение на регистрационные действия можно поставить через портал, но лучше прийти лично. Я сказала, что приду. Сейчас же.
Было около трёх. Вадик гремел на кухне — наверное, жарил яйца. Я вышла в прихожую и надела пальто.
«Ты куда?» — спросил он, не оглядываясь. Сковородка шипела.
«За хлебом. Вечером нечего есть.»
«А. Ладно. И сигареты мне купи.»
Я вышла. В лифте трясло. Не от страха — от осознания того, что я делаю. За двадцать четыре года я ничего не делала без его одобрения. Даже обои выбирали вместе, а потом он сказал: «Бежевый — скучно. Надо было зелёный брать.» А я молчала.
В центре госуслуг было пусто. Девушка у окна долго изучала документы.
«Вы точно хотите поставить запрет? Без вашего личного присутствия никто — даже по доверенности — не сможет продать, подарить или обменять квартиру.»
«Точно.»
Она стала печатать на клавиатуре. Через пятнадцать минут я вышла на улицу с бумажкой. Я спрятала её во внутренний карман пальто, там же был телефон с записью.
Я вернулась домой с батоном и пачкой его любимых сигарет. Вадик лежал на диване и смотрел боевик. Я пошла на кухню и включила чайник. На сковородке лежали подгоревшие остатки яиц. Я помыла её. По привычке.
Около семи позвонили в дверь. Вадик вскочил и натянул футболку.
«А, это за мной. Люба, поставь чайник. Сейчас придёт хороший человек.»
Я кивнула.
В прихожую вошёл мужчина около пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадик засуетился, растянулся в улыбке.
«Позволь представить. Олег Борисович, риелтор. Решаем квартирный вопрос.»
Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на Вадика — на его самодовольную физиономию.
«Вадик, ты помнишь разговор с Серёгой сегодня днём?»
Он застыл. Его улыбка медленно сползла, как плохо приклеенные обои.
«Чего? Ну… да, был. А что?»
Нет, Серёга, серьёзно, что она сделает? Моя жена деревянная. Ей ничего не важно. Не переживай, я уже нашёл покупателя на её квартиру.”
Я застыла в прихожей с пакетами в обеих руках. Ключи всё ещё болтались в замке — я даже не успела закрыть за собой дверь. В пакетах были картошка, лук, куриные бёдра, гречка по акции и три йогурта для Костика — только простые, без сахара. В голове я уже считала, успею ли разморозить мясо или придётся опять бросить его на сковородку замороженным, чтобы оно получилось на пару, а не жареным.
Вадик стоял спиной к входу, прижимал телефон плечом к уху и мешал что-то в кружке — свой растворимый кофе с тремя ложками сахара. Он никогда потом не мыл свою посуду.
“Она ничего не узнает,” — продолжил он, прихлёбывая из кружки. “Я скажу ей, что это документы на переоформление, и она подпишет. Она мне доверяет. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Бесплатная домработница.”
Он засмеялся.
Я узнала этот смех — точно так же он ржал с друзьями в гараже, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же он смеялся, когда Костик в детстве упал с велосипеда, а я подбежала с антисептиком, а Вадик просто стоял и говорил: “Чего ты носишься, как наседка? Пусть сам встаёт.”
В ушах загудело, как перед скачком давления. Пальцы вцепились в ручки пакетов, пластик впивался в ладони, оставляя белые полоски. Я медленно опустила продукты на пол. Достала телефон. Включила диктофон.
Из кухни доносилось бормотание — Вадик уже обсуждал с Серёгой рыболовные крючки и завтрашнюю поездку на озеро. Он всегда так: сначала выплескивал яд, потом переключался на чепуху. Будто ничего не случилось. Будто я действительно деревянная.
Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и стояла так, пока он не попрощался с Серёгой и не пообещал “отпраздновать сделку на следующей неделе”.
Потом Вадик повесил трубку, хмыкнул и поплёлся в тапочках к холодильнику. Я выключила запись, сунула телефон в карман, взяла пакеты и молча проскользнула мимо кухни в комнату. Закрыла дверь и прижалась спиной к косяку.
Холодный огонь жёг под рёбрами — хотелось либо закричать, либо завыть, как собака. Двадцать четыре года брака. Костик, школа, университет, его кредиты, которые я выплатила своими отпускными. Его мать, которую я возила в больницу три раза в неделю до самой её смерти. Его носки, котлеты, бесконечное “Люба, где моя синяя рубашка?” А теперь я деревянная. И уже был покупатель.
Я села на кровать и уставилась на свои руки. В них въелась гречневая пыль. Я посмотрела на обручальное кольцо — тонкое, стёртое. Он подарил его мне, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с кетчупом. Хотелось содрать его и выбросить в окно.
Но я этого не сделала.
Я глубоко вдохнула, как учила мама: “Любаса, если тебя обидят, сначала сосчитай до десяти, а потом решай, что делать.”
Я досчитала до двадцати.
Потом я встала, умылась ледяной водой и достала из ящика старую тетрадь. Нашла номер центра госуслуг — я записала его, когда оформляла маме инвалидность.
Музыка играла на линии долго. Женский голос объяснил, что запрет на регистрационные действия можно поставить через портал, но лучше прийти лично.
Я сказала, что приду.
Прямо сейчас.
Было около трёх. Вадик возился на кухне — наверное, жарил яйца. Я вышла в коридор и надела пальто.
“Куда ты?” — спросил он, не оборачиваясь. Сковородка шипела.
“За хлебом. На ужин ни крошки.”
“А, точно. И сигареты мне возьми.”
Я вышла.
В лифте я дрожала. Не от страха — от осознания того, что делаю. Двадцать четыре года я не делала ничего без его одобрения. Даже цвет обоев выбирали вместе, а потом он сказал: «Бежевый — скучно. Надо было брать зелёный». А я промолчала.
Государственный центр обслуживания был пуст. Девушка в окошке долго рассматривала документы.
«Вы уверены, что хотите поставить ограничение? Без вашего личного присутствия никто — даже по доверенности — не сможет продать, подарить или обменять квартиру.»
«Я уверена.»
Она стала стучать по клавиатуре. Через пятнадцать минут я вышла с листком. Я убрала его во внутренний карман пальто — туда же, где лежал телефон с записью.
Я пришла домой с буханкой хлеба и пачкой его любимых сигарет. Вадик лежал на диване и смотрел боевик. Я зашла на кухню и включила чайник. В сковородке были сгоревшие остатки яичницы.
Я её помыла.
По привычке.
Около семи раздался звонок в дверь. Вадик вскочил и дёрнул вниз футболку.
«О, это ко мне. Люба, поставь чайник. Сейчас придёт хороший человек.»
Я кивнула.
В прихожую вошёл мужчина лет пятидесяти — в дорогом пальто и с портфелем. Вадик суетился вокруг него, улыбаясь во весь рот.
«Познакомься, Олег Борисович, риелтор. Разбираемся с квартирным вопросом.»
Я вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Посмотрела на Вадика — на его самодовольное лицо.
«Вадик, ты помнишь, что сегодня говорил с Серёгой?»
Он застыл. Улыбка медленно сползла с лица, как плохо приклеенные обои.
«Что? Ну… да, говорил. А что?»
«Ты назвал меня деревянной женой. И сказал, что уже нашёл покупателя на мою квартиру. И что я ничего не узнаю.»
Повисла пауза. Риелтор переступил с ноги на ногу. Вадик сначала побледнел, потом по щекам пошли пятна.
«О чём ты, Люба?» — начал он, но я подняла руку.
«Не надо. Я всё слышала. Вот.»
Я достала телефон и включила запись. Его голос заполнил комнату:
«Жена у меня деревянная… Я уже нашёл покупателя на её квартиру… доверяет мне… бесплатная домработница…»
Риелтор попятился к двери.
«Вадим, ты не говорил, что есть сложности.»
Вадик посмотрел на меня, как на чужую.
«Ты меня записывала? Ты за мной следила?» — прошипел он.
«Я стояла за дверью с пакетами продуктов, купленных на свою зарплату, чтобы ты, Костик и его девушка могли поужинать. И в этот момент ты продавал мой дом. Мой, Вадик. Не наш. Материн.»
Он шагнул ко мне, но я спокойно продолжила:
«И ещё кое-что. Сегодня я пошла в госуслуги и поставила запрет на любые действия с квартирой без моего присутствия. Так что твой покупатель» — кивнула на риелтора — «пусть ищет другой вариант. Эту продавать нельзя.»
Риелтор отступил.
«Я, пожалуй, пойду. Вадим, потом поговорим. Извините.»
Он выскользнул за дверь.
Мы остались одни. Вадик стоял посреди комнаты, хватая воздух, как рыба на берегу.
«Что ты наделала? Ты всё разрушила! У нас были планы!»
«У тебя были планы. У меня была вера. И сегодня ты её растоптал. Ты назвал меня деревянной. А знаешь, Вадик? Дерево горит. И я сгорела.»
Он сел на диван и схватился за голову.
«Люба, прости меня. Само вырвалось. Я не хотел. Это Серёга надоумил…»
«Серёга», — усмехнулась я. «Конечно. Всегда кто-то виноват. Только не ты — человек, который жил за мой счёт двадцать четыре года, пил мой чай, спал на моих простынях и считал меня мебелью.»
Я сняла кольцо. Положила его на журнальный столик.
«Завтра я подаю на развод. Квартира остаётся мне — это наследство мамы, и ты не имеешь на неё прав. Соберёшь вещи за неделю. Костику я всё объясню сама. Он взрослый.»
«Люба…»
«Не надо. Ты даже не представляешь, насколько легко мне сейчас. Впервые за много лет я не думаю о том, что приготовить на ужин. Я думаю о том, что у меня есть дом. И что у меня есть я сама».
Я зашла в спальню и закрыла дверь.
Мой телефон пискнул — сообщение от подруги:
«Ну как прошёл твой день?»
Я ответила:
«Отлично. Я перестала быть деревянной».
Утром я проснулась в семь. Вместо того чтобы поспешить поставить чайник для Вадика, я потянулась, накинула халат и пошла варить кофе.
Для себя.
Молотый кофе с корицей.
Вадик пил только растворимый кофе. А я всегда любила кофе из зёрен.
Он вышел из комнаты с помятым лицом и посмотрел на джезву в моей руке.
«А мне?»
«А тебе, Вадик, пора искать новую домработницу. Деревянные женщины иногда возвращаются к жизни».
Я сделала глоток. Кофе был обжигающе горячим. Руки всё ещё дрожали, и чашка стучала по зубам. Но это был самый вкусный кофе в моей жизни.
Потому что я сварила его только для себя.
Зазвонил дверной звонок. Я поставила чашку и пошла открывать. На пороге стоял Олег Борисович, риелтор. Без портфеля в этот раз, в том же пальто, но выглядел он слегка смущённым.
«Извините, что так рано. Дело в том, что… ваш муж вчера сказал, что квартира ваша, а я не знал… В общем, хотел бы предложить вам свои услуги. Как владелице. Если вдруг захотите что-то изменить, продать или купить — я могу помочь. Честно. Без сложностей».
Я была ошеломлена. Я стояла и смотрела на него. Вадик выглянул из кухни с перекошенным лицом.
«Ты что здесь делаешь?» — рявкнул он.
«Работаю», — спокойно ответил Олег Борисович. — «У меня теперь новый клиент».
Он протянул визитку. Я взяла её и повертела в руках. Потом посмотрела на Вадика, на его беспомощную злость, и на риелтора с профессиональной улыбкой.
«Знаете, Олег Борисович, я подумаю. Но не сегодня. Сегодня у меня планы — я покупаю кота. И, возможно, новую сковородку».
Риелтор кивнул, попрощался и ушёл. Вадик что-то пробормотал и скрылся в комнате.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и засмеялась.
Тихо, почти неслышно.
Впервые за много лет я смеялась утром в своём коридоре.
Я допила кофе с улыбкой. И подумала, что назову кошку Мартой. В честь той, что у нас была, когда я была ребёнком, — до того как папа отдал её соседям, потому что «шерсть по всей квартире».
Теперь у меня будет своя Марта.
И никто не скажет, что шерсть — это проблема.