Я стояла у двери детской и слышала, как Артём тихо бормочет что-то себе под нос. Сначала подумала — разговаривает с игрушками, как обычно. Но потом различила слова:
— Я не глупенький… Я просто…
Сердце ёкнуло. Зашла в комнату — сын сидел за столом, обхватив голову руками, а перед ним лежал альбом с наполовину нарисованным роботом. Робот был кривоватый, линии неуверенные, но в нём чувствовалось старание.
— Тёмка, что случилось?
Он вздрогнул, быстро захлопнул альбом.
— Ничего, мам.
— Тёма, — я присела рядом, обняла за плечи. — Почему ты так сказал? Кто тебе такое наговорил?
Он молчал, кусал губу. Потом тихо выдохнул:
— Бабушка Зина сказала… что я в папу пошёл. Такой же глупенький.
Мир словно качнулся. Я зажмурилась, пытаясь переварить услышанное. Моему сыну шесть лет. Шесть! Он только начал читать, обожает динозавров, может час рассказывать про тираннозавра. И вот кто-то смеет называть его глупеньким?
— Когда она это сказала?
— В субботу. Когда мы были у неё. Я рисовал ракету, а она посмотрела и сказала: ракеты так не выглядят, ты что, совсем? В папу пошёл.
Руки задрожали. Я крепко прижала сына к себе.
— Тёмочка, слушай меня внимательно. Ты умный, талантливый, замечательный мальчик. И твой папа тоже умный. Бабушка не права. Совсем не права.
Он уткнулся мне в плечо и заплакал. Тихо так, сдавленно. А я сидела и чувствовала, как внутри всё закипает.
Вечером, когда Игорь вернулся с работы, я встретила его на пороге.
— Нам надо поговорить.
Он устало скинул куртку, потёр лицо ладонями.
— Мариш, я просто валюсь с ног…
— Твоя мама сказала сыну, что он неумный, потому что в тебя пошёл? — я не смогла сдержаться, голос сорвался. — С недоумением спросила я мужа. Это правда?
Игорь замер. Лицо его побледнело, потом покраснело. Он отвёл взгляд.
— Марина, она не так имела в виду…
— Как не так? Объясни мне, как можно по-другому понять фразу «ты глупенький, в папу пошёл»?
— Мама просто… — он запнулся, провёл рукой по волосам. — Она всегда такая. Резкая. Говорит, что думает.
— И ты молчал?
— Я попросил её быть помягче…
— Попросил, — я горько усмехнулась. — Игорь, наш сын сегодня плакал. Он шептал себе, что не глупый. Шестилетний ребёнок пытается себя убедить, что он нормальный!
Муж опустился на диван, обхватил голову руками. Точь-в-точь как Артём недавно.
— Что ты хочешь от меня? Чтобы я с ней поругался? Она моя мать!
— А он твой сын! И если выбирать между тем, чтобы обидеть мать или защитить ребёнка, выбор очевиден. По крайней мере, для меня.
Мы долго сидели в тишине. Потом Игорь тихо сказал:
— Я поговорю с ней.
— Когда?
— На днях.
— На днях, — я встала. — Хорошо. А я пока поговорю с ней сама.
На следующий день я позвонила свекрови. Зинаида Петровна сняла трубку бодро:
— Маринка, здравствуй! Что случилось?
— Зинаида Петровна, мне нужно с вами поговорить. О том, что вы сказали Артёму в субботу.
Пауза. Потом раздражённый вздох:
— И что я такого сказала?
— Что он глупенький. Что в отца пошёл.
— А что, неправда, что ли? — голос стал жёстче. — Ребёнок в шесть лет рисует как трёхлетка. Я правду говорю, а вы все носитесь с ним как с писаной торбой. Вот и вырастет избалованным.
Я сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.
— Зинаида Петровна, вы понимаете, что после ваших слов сын перестал рисовать? Вообще. Он говорит себе, что глупый.
— Ну так пусть лучше учится чему-то полезному, а не каляки-маляки рисует. Я вообще не понимаю, почему вы его не отдаёте в развивающие кружки. Соседская Ленка своего водит и на английский, и на математику…
— Мы не будем обсуждать, куда я вожу своего ребёнка, — голос мой звучал ледяно. — Я звоню, чтобы попросить вас больше никогда не говорить такие вещи моему сыну.
— А я считаю, что говорю правду. Хочешь воспитать тряпку — воспитывай. Но потом не удивляйся, что вырастет неудачником.
— Как вы смеете…
— Игорёк тоже таким был. Тихий, мямля. Я его закалила. А ты его опять в мягкотелость загоняешь, теперь и сына туда же тянешь.
Я бросила трубку. Руки тряслись. Внутри клокотала такая ярость, что хотелось кричать.
Игорь пришёл поздно. Я сидела на кухне, наматывала круги по квартире, не могла успокоиться. Выложила всё как есть — что звонила свекрови, что та наговорила. Он слушал, и лицо его темнело.
— Господи, — только и выдохнул он. — Я думал, она хоть с внуком…
— Да нет же! Она вообще не понимает, что творит!
— Что теперь делать?
— Я приняла решение, — я выпрямилась, посмотрела ему в глаза. — Больше я не буду возить Артёма к твоей матери.
— Что?!
— Ты слышала. Пока она не извинится и не пообещает больше такого не повторять, она не увидит внука.
— Ты не можешь так решать! Это моя мать!
— А это твой сын! — я не сдержалась, закричала. — Твой шестилетний сын, который теперь боится рисовать! Который считает себя глупым! И всё из-за того, что твоя мать считает нормальным унижать ребёнка!
— Она не унижает, она просто…
— Игорь, послушай себя! Ты её оправдываешь! Как всегда! Сколько раз она меня оскорбляла, а ты говорил: мама такая, не обращай внимания. Сколько раз делала гадости, а ты: ну она же не со зла. Но теперь дело касается нашего ребёнка!
Он молчал. Сидел на диване, уткнувшись взглядом в пол.
— Я не знаю, что делать, — наконец выдохнул он.
— Выбирать надо, — я села рядом, взяла его за руку. — Игорь, я тебя люблю. Но я не позволю никому ломать нашего сына. Даже твоей матери. Если ты не защитишь его — я это сделаю сама. И не удивляйся последствиям.
Следующие дни были тяжёлыми. Игорь звонил матери, пытался объяснить. Она кричала, плакала, обвиняла меня в том, что настраиваю сына против неё. Звонила мне, требовала «вернуть внука». Я не брала трубку.
Артём спрашивал, почему мы не едем к бабушке. Я говорила, что бабушка немного приболела, надо подождать. Он кивал и возвращался к своим игрушкам. Альбом так и лежал нетронутым.
Как-то вечером зашла в ванную — надо было зубную пасту взять. А там Артём. Стоит перед зеркалом, смотрит на себя и шепчет:
— Я не тупой… я просто… я просто ещё учусь.
У меня внутри всё оборвалось. Хотела войти, но услышала за спиной шаги. Обернулась — Игорь. Он тоже слышал. Стоял бледный, губы дрожат, по щекам слёзы текут.
— Боже, — он прикрыл лицо руками. — Что же я наделал…
В ту ночь он уехал к матери. Я не спала, ждала. Вернулся он только под утро, вид измождённый, но какой-то другой. Твёрже что ли.
— Я ей всё сказал, — голос хриплый, усталый. — Что она не права. Что так нельзя говорить ребёнку. Что если хочет видеть внука — пусть извинится и больше никогда так не делает.
— И что она?
— Что я предатель. Что ты меня настроила. Что она всегда знала, что ты меня отнимешь.
— Игорь…
— Но я не ушёл, — он сел рядом, взял меня за руки. — Я ей сказал, что люблю её, да. Но сын важнее. И я не дам ей сломать Артёма так, как она когда-то меня ломала.
Я обняла его. Крепко, изо всех сил.
Прошло две недели. Зинаида Петровна молчала. А потом вдруг эсэмэска: «Приезжайте в субботу. Поговорим».
Мы приехали втроём. Артём нервничал, крутил в руках машинку. Зинаида Петровна встретила нас молча, провела на кухню. Села на корточки перед внуком.
— Артём, — голос у неё напряжённый, неуверенный. — Бабушка была неправа. Я сказала тебе плохие слова, и это было нехорошо. Прости меня.
Сын смотрел на неё широко раскрытыми глазами.
— Ты умный мальчик, — она явно с трудом выговаривала эти слова. — И рисуешь ты хорошо. По-своему.
— Правда? — тихо спросил Артём.
— Правда.
Он шагнул к ней, обнял. Она замерла на секунду, потом неловко обняла его в ответ. По её щекам побежали слёзы.
Мы просидели у неё час. Разговор был натянутым, искусственным, но хоть что-то сдвинулось. Когда уезжали, я остановилась у порога:
— Зинаида Петровна, хорошо, что вы извинились. Но Артём теперь будет видеться с вами только когда мы рядом. Пока я не буду точно знать, что больше такого не случится.
Она сжала губы, кивнула. Ничего не ответила.
В машине Игорь взял меня за руку.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не дала мне остаться трусом. За то, что защитила нашего сына. За то, что не побоялась.
— Мы защитили, — поправила я. — Вместе.
Дома Артём вдруг попросил альбом. Сел за стол и начал рисовать. Я не подходила, не заглядывала. Просто занималась своими делами, но краем глаза следила.
Через час он позвал:
— Мам, пап, смотрите!
На рисунке были мы втроём. Я, Игорь и Артём. Держимся за руки, улыбаемся. Улыбки кривоватые, пропорции не те, но столько в этом рисунке было тепла, что у меня к горлу ком подкатил.
— Это мы, — гордо сказал Артём. — Наша семья.
Я обняла его, прижала к себе.
— Самая лучшая семья, — прошептала я.
И впервые за долгое время почувствовала, что всё будет хорошо. Не сразу, не идеально, но будет. Потому что мы наконец научились главному — защищать друг друга. Говорить «нет», когда нужно. Не молчать, когда больно.
Я не выиграла войну. Я выиграла уважение. Своё, мужа, и может быть, когда-нибудь — свекрови. Но даже если этого не случится — у меня есть семья. Настоящая. Где сын знает, что его любят. Где муж не прячется за «мама такая». Где я не боюсь быть сильной.
А на стене в гостиной теперь висит тот самый рисунок. Кривой, детский, но до слёз дорогой. Каждый раз смотрю на него и вспоминаю — как важно вовремя сказать главное. Не промолчать. Не стерпеть. А защитить.