Смерть Степана Михайловича, казалось, оставила после себя не просто пустоту, а холодную пропасть.
Для сватов уход свата стал тяжелой утратой. Они двадцать лет дружили семьями, вместе рыбачили, справляли праздники и растили внуков.
Но для Лидии Васильевны эта смерть обернулась раздражающей проблемой, которую звали сватья Анна Семеновна.
С тех самых пор, как опустили гроб в сырую землю, у вдовы развилась странная традиция.
Каждую субботу, ровно в десять утра, раздавался звонок в дверь квартиры Ивана Петровича и Лидии Васильевны, и на пороге, в своем неизменном темно-синем пальто и шляпке с маленькой вуалеткой, возникала Анна Семеновна, худая, с птичьими чертами лица и вечно влажными глазами.
– Не могу одна в эти дни, – голос у нее был тонкий, чуть визгливый. – В квартире дух Степана меня душит, а у вас так светло, уютно.
Иван Петрович, человек мягкий и совестливый, каждый раз радушно распахивал дверь.
– Заходи, Анечка, заходи. Конечно, ты не одна, мы всегда рады тебе.
Лидия Васильевна в это время обычно делала вид, что занята на кухне, с силой ставила чайник на конфорку так, что он гремел.
– Рады, – шипела она в сторону закипающей воды. – Кому рады?
В первое время все было терпимо. Анна Семеновна сидела тихо, пила чай, вспоминала мужа и плакала.
Иван Петрович утешал ее, Лидия Васильевна молча подливала кипяток в заварочный чайник.
Но постепенно скорбь стала трансформироваться в нечто иное – в привычку, в ритуал вторжения.
Она стала приезжать не только в субботу, но и оставаться на воскресенье. А потом и вовсе стала появляться в пятницу вечером, с маленькой сумкой.
– Вы не против, если я переночую? – спрашивала она, ставя сумку в прихожей. – Врач сказал, что по вечерам давление скачет, одной опасно находиться.
Иван Петрович не мог отказать. Лидия Васильевна смотрела на эту сумку, как на вражеский десант, высадившийся на ее личной территории.
Их жизнь, размеренная и привычная, пошла под откос. Планы на выходные рушились один за другим.
Они не могли поехать к дочери и внуку, сходить в театр, который Лидия Васильевна обожала, или просто поваляться на диване в тишине.
Теперь их выходные были расписаны по минутам визитом сватьи. Она была вездесущая, как запах парфюма.
Она комментировала все: как Лидия моет посуду (“Ой, а мой Степан всегда говорил, что ополаскивать надо горячее водой, иначе бактерии будут”), как Иван смотрит телевизор (“Ой, а он не любил эти криминальные сериалы, говорил, что жизнь и так полна ужасов”).
Сватья переставляла вазочки на серванте, поправляла занавески и как-то раз перешила все пуговицы на халате Ивана Петровича, найдя старые в своей сумочке.
– Они же совсем расшатались были, – оправдывалась она, поймав его недоуменный взгляд. – Мужчина в доме должен быть при пуговицах.
Но самыми невыносимым были вечера. Они сидели в гостиной. Иван Петрович пытался читать газету, Лидия Васильевна – вязать.
Анна Семеновна, устроившись в кресле, которое раньше было любимым креслом сватьи, вела монолог.
– А помните, лет десять назад, мы на даче у вас шашлыки жарили? Степан тогда такой маринад сделал, с гранатовым соком. Больше ни у кого так не получалось. Тайну унес с собой. А помните, как Катя в школе…
Женщина перебирала общие воспоминания, как четки, но делала это так, будто только она одна была их хранителем.
Ее голос, ровный и бесконечный, как стук дождя по крыше, действовал на нервы.
Однажды субботним утром Лидия Васильевна не выдержала. У них были билеты в филармонию, на редкий для их города концерт органной музыки.
Она нарядилась, навела марафет, в душе уже слыша торжественные аккорды Баха.
Иван Петрович, поймав ее настроение, даже надел свой лучший пиджак. И тут – звонок в дверь, а за ней – Анна Семеновна с сумкой.
– Я вчера так плохо спала, – заявила она, снимая пальто. – Сердце кололо. Решила, лучше у вас пережду.
Лидия Васильевна застыла в дверях гостиной, сжимая в руках сумочку. Иван Петрович растерянно переминался с ноги на ногу.
– Анна, мы, собственно… собирались… – начал он.
– Куда это? – удивилась сватья. – В вашем возрасте надо отдыхать, а не по городу мотаться. У меня вот давление…
Лидия Васильевна не выдержала. Она не кричала, нет. Ее голос стал тихим и острым:
– Анна Семеновна, у нас билеты в филармонию. Мы уходим.
В прихожей наступила пауза. Анна Семеновна медленно опустилась на стул, и ее глаза наполнились знакомыми, готовыми хлынуть слезами.
– Идите, идите… Я тут одна посижу. Мне не впервой. Может, давление поднимется, так я хоть тихо, одна… Степана моего вспомню…
Иван Петрович посмотрел на жену. В его глазах читалась мучительная борьба: долг перед памятью свата и счастье собственной жены.
– Лида… – пробормотал он. – Может, правда… Она же одна… Неудобно как-то перед ней…
Лидия Васильевна посмотрела на него, на размякшее лицо Анны Семеновны, на эту театральную сцену горя, которую та разыгрывала с таким мастерством.
Она увидела в этом взгляде мужа не просто мягкость, а предательство. Женщина развернулась, прошла в спальню и громко захлопнула дверь.
Концерт был сорван. Вечером они втроем сидели в гостиной. Гробовое молчание нарушало лишь назойливое позвякивание ложечки Анны Семеновны о блюдце. Она пила чай с лимоном, будто ничего и не произошло.
– Хорошо у вас, – вздохнула она наконец. – Уютно, как дома.
Это была последняя капля. Лидия Васильевна подняла голову. Ее глаза горели.
– Анна Семеновна, – решительно произнесла она. – Это и есть наш дом, а не филиал вашей квартиры, где дух Степана вас душит.
Анна Семеновна от слов сватьи аж подпрыгнула на стуле. Иван Петрович побледнел.
– Лидия, что ты говоришь?!
– Говорю правду! – Лидия Васильевна встала, ее затрясло. – Мы все понимаем, тебе тяжело. Но ты приходишь сюда и делаешь нашу жизнь невыносимой! Ты живешь нашим временем, нашим покоем! Ты украла у нас сегодняшний вечер, ты крадешь у нас все выходные! Когда это кончится?
Анна Семеновна посмотрела на сватью с искренним, неподдельным ужасом и гневом.
– Как ты можешь… Я же одна… Я вдова! Вы – моя единственная семья!
– Ты не одна! – крикнула Лидия Васильевна. – У тебя есть дочь в другом городе и сын – здесь! Звони им, поезжай к ним! Найди себе занятие, кружок какой-нибудь, знакомых! Перестань паразитировать на нашем чувстве вины!
После ее слов в комнате повисла тишина. Иван Петрович сидел, уставившись в пол.
Он понимал, что жена права, но признать это вслух было равносильно тому, чтобы плюнуть на могилу свата. Анна Семеновна медленно поднялась с места.
– Хорошо, – прошептала она. – Я поняла. Я лишняя. Я мешаю. Я больше не приду.
Она, не глядя на них, вышла в прихожую, надела свое синее пальто, поправила шляпку и, не прощаясь, вышла за дверь.
Прошла неделя. Суббота была непривычно тихая. Иван Петрович ходил по квартире, как неприкаянный.
Он подходил к окну, выглядывал во двор, будто ожидая увидеть знакомую фигуру.
– Ждешь? – спросила Лидия Васильевна, наблюдая за ним.
– Не знаю, Лид. И да, и нет. С одной стороны – дышать легче. А с другой… как-то не по-людски вышло, – вздохнул мужчина.
– Она сама довела меня, – сухо сказала Лидия Васильевна. – Все имеет свои границы. И горе, и терпение.
Они попытались вернуться к своей старой жизни. Сходили, наконец, в кино, весь вечер просидели в тишине, читая.
Но тень Анны Семеновны витала в квартире. Они избегали смотреть на пустое кресло в гостиной.
Спустя месяц Иван Петрович не выдержал. Он набрал номер Анны Семеновны. Трубку взяла ее дочь, которая приехала погостить.
– Иван Петрович, спасибо, что позвонили, – сказала она. – Мама не может подойти, она плохо себя чувствует. После того как… она впала в какую-то апатию. Но я заберу ее к себе, в другой город. Думаю, ей нужно сменить обстановку.
Иван Петрович положил трубку и рассказал все жене. Они сидели за кухонным столом, и оба чувствовали себя ужасно.
Больше Анна Семеновна не звонила и не приходила. Иногда по праздникам ее дочь присылала короткие смс-сообщения с поздравлениями.
От нее они узнали о том, что Анна Семеновна записалась в клуб любителей комнатных растений, а потом увлеклась вышивкой.
Их жизнь потекла по-старому. Но иногда, в особенно тихие субботние утра, Иван Петрович ловил себя на том, что прислушивается к шуму за дверью.