Анна стояла у окна своей гостиной и смотрела на редкие огни спального района.
В руках она сжимала свежее табель успеваемости дочери, Лины, из новой школы.
Все оценки были “четыре” и “пять”, и, самое главное, блеск в глазах дочери. Все вернулось на круги своя спустя несколько месяцев мучений.
Вся эта история началась с, казалось бы, благих намерений, но обернулась кошмаром для ее ребенка.
Лина училась в той же школе, где уже более тридцати лет преподавала русский язык и литературу ее бабушка, Ольга Дмитриевна.
Она была учителем старой, советской закалки, для которого слово “справедливость” было высечено в граните.
Именно это понятие “справедливости” и стало камнем преткновения. Когда Лина пошла в седьмой класс, где Ольга Дмитриевна была не только бабушкой, но и классным руководителем, она объявила на семейном совете:
— Я хочу, чтобы все было честно и чтобы никто не мог сказать, что моей внучке делают поблажки. Поэтому я буду требовать с Лины вдвойне. И оценки ставить строже, чем другим.
Муж Анны, Дмитрий, нахмурился, отложив газету.
— Мама, а ты не боишься, что это, наоборот, будет выглядеть как предвзятость? Дети ведь все чувствуют.
— Что они могут почувствовать? — отрезала Ольга Дмитриевна, поправляя свою неизменную строгую брошь на воротнике блузки. — Что в нашей семье нет места кумовству? Что мы ценим честный труд? Я не позволю, чтобы мое имя, имя учителя с тридцатилетним стажем, было запятнано сплетнями о том, что я протягиваю родственницу.
Анна попыталась возразить свекрови:
— Лина у нас способная девочка. Она всегда хорошо училась. Просто будьте к ней… справедливы. По-настоящему справедливы.
— Я именно так и собираюсь поступать, — твердо заявила Ольга Дмитриевна.
И она начала “справедливо”, как ей казалось, поступать. Сначала это были мелочи.
На уроке литературы Лина блестяще анализировала мотивы поступков Раскольникова, но получала “четыре” за одну-единственную описку в домашнем сочинении, в то время как другим ученикам за подобное снижали балл лишь формально.
— Бабушка, а почему “четыре”? Ты же сама сказала, что анализ глубокий, — робко спросила Лина дома, за чаем.
— Потому что грамотность, дорогая, это основа основ. Нельзя быть полуграмотным гуманитарием. Это непрофессионально.
В такие моменты Анна молча сжимала пальцы под столом. Она видела, как краснела дочь.
Потом ситуация усугубилась. На контрольной по русскому языку Лина, нервничая, сделала две пунктуационные ошибки.
Работа явно тянула на твердую “четверку”, но в дневнике появилась злополучная “тройка”.
В тот же день Анне позвонила взволнованная мама одноклассницы Лины, Надежда:
— Аня, ты не волнуйся, конечно, но у нас тут ситуация… Катя рассказывает, что Ольга Дмитриевна сегодня при всем классе отчитала Лину и сказала: “Вот, Богданова тоже ошиблась, но у нее нет бабушки-учительницы, которая могла бы ее вытянуть, поэтому она и старается. А ты, видимо, надеешься на иное”.
У Анны все похолодело внутри. Она подождала, пока Лина вернется из школы, и осторожно спросила о случившемся.
Девочка, обычно такая разговорчивая, молча распаковала рюкзак, ее плечи были напряжены.
— Линочка, что случилось?
— Ничего, мам. Все нормально.
— Мне Катина мама звонила и рассказала про сегодняшний урок.
Лина отвернулась, но Анна успела заметить дрожание ее губ.
— Она… она сказала при всех, что я бездарность, которая позорит ее фамилию и что я пользуюсь ее положением.
— Она что?! — не удержалась Анна. — Так сказать о родной внучке!
— Она не бабушка в школе, мам. Она — Ольга Дмитриевна. А я — просто ее ученица. И самая плохая ученица…
С этого дня Лина стала меняться. Веселая, общительная девочка превратилась в замкнутого, застенчивого подростка, который боялся лишний раз поднять руку на уроке.
Она панически боялась сделать ошибку, чтобы снова не услышать унизительных комментариев от собственной бабушки.
Учеба из удовольствия превратилась в пытку. Даже дома, делая уроки, она постоянно оглядывалась, будто ожидая, что из угла появится Ольга Дмитриевна с укором.
Все разговоры невестки со свекровью ни к чему не приводили.
— Ты не понимаешь, Анна, — говорила Ольга Дмитриевна, с достоинством попивая чай на их кухне. — Педагогический коллектив смотрит на меня. Если я буду мягка к Лине, мой авторитет будет подорван. Они подумают, что я слабая.
— А кто они? Марья Ивановна, учительница труда? Или Петр Сидорович, физрук? Да кому какое дело?! — голос Анны срывался. — Ты губишь ребенка! Она же тебя боится!
— Здоровый страх перед учителем — хороший стимул для учебы, — парировала свекровь. — В мои времена…
— Ваши времена прошли! — взорвалась как-то Анна. — Посмотрите на нее! У нее нет друзей в классе, все ее сторонятся, потому что ты ее постоянно выделяешь, причем с негативной стороны! Они боятся с ней дружить, чтобы не попасть под раздачу!
— Ты все преувеличиваешь, — отмахивалась Ольга Дмитриевна.
Кульминацией стал вечер, когда Лина, рыдая, принесла итоговое сочинение за четверть.
Тема была “Нравственный выбор моего ровесника”. Лина написала про мальчика, который заступился за одноклассника, над которым издевались, хотя сам рисковал стать изгоем.
Текст был живым, искренним, наполненным эмоциями. Но вместо ожидаемой “пятерки” стояла жирная “тройка” и резолюция красной пастой: “Нарушены нормы оформления. Отсутствует четкий план. Слишком эмоционально, не выдержан академический стиль”. Лина, всхлипывая, повторяла:
— Я так старалась… Я правда хотела написать хорошо… Она сказала, что это графоманство и что мне никогда не стать писателем.
Анна взяла тетрадь дрожащими руками. Она прочла сочинение. Оно было прекрасным: искренним, детским, но таким глубоким.
В тот момент женщина все поняла. Это была уже не “справедливость”, а борьба, в которой ее дочь была разменной монетой в борьбе Ольги Дмитриевны с призраками кумовства и за защиту своего педагогического авторитета. В тот же вечер она сказала мужу:
— Дима, все. Хватит. Завтра же я начинаю перевод Лины в другую школу.
Дмитрий, который до последнего надеялся на мирный исход, озадаченно вздохнул:
— Ты уверена? Мама будет в ярости. Это будет скандал.
— А что сейчас? Тихий скандал, который уничтожает нашу дочь? Я предпочитаю громкий скандал, после которого у Лины появится шанс снова захотеть учиться. Посмотри на нее! Она угасла.
Перевод дался семье непросто. Ольга Дмитриевна, узнав об их решении, устроила грандиозный скандал.
— Это благодарность?! — кричала она, бледная от гнева. — Я всю душу в нее вкладываю, а вы… вы подрываете мой авторитет! Все подумают, что я ее выгнала за неуспеваемость!
— Мама, никто ничего такого не подумает, — устало сказал Дмитрий.
— А что я скажу коллегам? Что моя собственная невестка считает меня плохим учителем?!
— Вы — блестящий учитель, — тихо сказала Анна. — Но ужасная бабушка. Для Лины вы стали монстром. И мы не можем этого больше допускать.
Новая школа, в сорока минутах езды от дома, оказалась другим миром. Молодая учительница литературы, Ирина Витальевна, прочла то самое “графоманское” сочинение Лины (Анна тайком взяла его из тетради) на одном из первых уроков и сказала: “Ребята, послушайте, какая глубокая мысль. Автору удалось очень точно передать внутреннюю борьбу”.
Лина, сидя на задней парте, покраснела, но в ее глазах зажегся давно забытый огонек.
Через два месяца она принесла тот самый табель, который Анна теперь держала в руках. Но важнее были ее слова:
— Мама, знаешь, Ирина Витальевна предложила мне записаться в школьный литературный кружок. Говорит, у меня хорошо получается писать эссе. И… и я подружилась с девочкой из параллельного класса. Мы с ней вместе в библиотеку ходим.
Анна обняла дочь, чувствуя, как с ее плеч падает тяжеленный груз. Они заплатили за это решение высокую цену — отношения со свекровью были испорчены надолго, если не навсегда.
Ольга Дмитриевна не звонила и не приходила, зато через знакомых передавала, что они “предали семейные ценности”.
Как-то раз Анна подошла к дочери, которая увлеченно что-то писала в своем новом блокноте, и сказала:
— Лина, бабушка… она не хотела тебе зла. Она просто… не умела по-другому…
Дочь подняла на нее глаза — ясные, спокойные.
— Я знаю, мам. Она хотела, чтобы я была лучшей. Но она так боялась, что кто-то подумает о ней плохо, что забыла обо мне. Я не злюсь на бабушку. Мне просто… жаль ее…
Анна посмотрела на дочь, понимая, что в ее словах не было детской обиды, а была лишь взрослая, горькая мудрость.